Вдруг – остановка надолго. Перекрёсток застопорился не на шутку. «Что там стряслось?» – гадали, вытягивая шеи, пытаясь найти хоть какое-то развлечение унылому мозгу. Наконец, метр за метром, черепашье движение вынесло нас прямо к причине затора. И, будто нам не хватало безысходной тоски, мы увидели страшную картину.

На трамвайных рельсах, лицом вниз лежал маленький серый человечек. Оттуда, где раньше было его лицо, теперь начиналась чёрная маслянистая лужа. Почему он оказался здесь в таком странном положении, было ясно с первого взгляда: метрах в трёх стояла машина с разбитым лобовым стеклом и сильно помятым капотом. Около неё вышагивал, схватившись руками за голову и что-то беспрестанно бормоча, высокий неплохо одетый человек. Виновник. Вокруг тела бродил гаишник, с блокнотом и рулеткой. Тут же, неподалёку, сверкала маячками «скорая». Из неё никто не выходил. Оно и понятно: помогать поздно, забирать тело – рано.

Но не в этом был ужас увиденного нами. Мало мы, что ли, успели повидать вот таких незаметных людей, лежащих лицами вниз, на улицах Питера? Уже не так корёжит и скребёт внутри от таких зрелищ, как раньше. Зачерствели. Но в этот раз всё было по-другому. Потому что в руке бывшего человека всё еще находилась петля поводка. А другой конец поводка, довольно длинного, метра в три, был зацеплен за ошейник добермана. Собака стояла неподвижно, вглядываясь в тело хозяина, и мелко-мелко дрожа всем своим телом.

Обычная история. Вышел вечерком прогуляться с любимым псом. Да и понадобилось перейти через проспект. Для какой такой надобности? Кто ж теперь расскажет. Возможно, в стотысячный раз повздорил с женой, на пустом месте, от тоски и постоянно ворочавшейся внутри злобы, плюнул зло на пол, свистнул своего дружищу, привычно прищёлкнул карабином поводок к ошейнику, да и пошёл прогуляться, да купить бутылку пива, выпустить пар.

А может, и не было у него давно никакой жены. Так вдвоём с доберманом и пробавлялись. Пёс дожидался хозяина с работы, радостно поскуливая, прыгал, упираясь ему в грудь неслабыми своими лапами, ждал, когда щёлкнет карабин поводка за ухом, и шли они вместе по одному им известному маршруту. И ходили так изо дня в день. А сегодня вот маршрут прервался.

И тут я осознал одну, до того неизвестную мне, вещь… У гаишника и врачей «скорой» не произошло ничего, кроме обычного и даже заурядного происшествия. Виновник аварии, конечно, вступает в новый, очень неприятный период своей жизни. Отделается лёгким испугом? Деньги начнёт платить и «отмажется»? Сядет в тюрьму? Всё возможно. Скорее, сядет. И будет осваивать новый для себя мир, мечтая о времени, когда можно будет вернуться к привычной жизни. И вернётся.

С маленьким серым человеком всё предельно ясно. Ему не больно и никогда уже больно не будет. Всё кончено.

А доберман… Его мир не изменился, нет. Он взорвался и перестал существовать. Пёс видит и хорошо понимает, что хозяин его – мёртв. Тот человек, который с самого щенячьего детства возился с ним, мыл лапы после прогулки, постёгивал поводком, когда провинишься, частенько бросал кусок со своей тарелки и просто любил, как лучшего друга – он вдруг предал. Он лежит, похолодевший и страшно пахнущий. И больше никогда не скажет никакого слова, ни доброго, ни злого.  Он, который и был для добермана тем самым миром, вдруг предательски замолчал. А пёс не знает, как можно жить в мире, когда самая главная его составляющая исчезла. Поэтому он стоит, не обращая внимания на опасливо проходящего мимо гаишника, смотрит без отрыва на останки своего хозяина и трясётся мелкой-мелкой дрожью.  И ему наплевать, что с ним будет дальше – усыпят, отдадут в приют, попытаются передать родственникам погибшего. Ему наплевать. Его мир взорвался, осталась только чужая, враждебная, сырая пустота.

Наконец, такси наше тронулось, уезжая со злосчастного перекрёстка. Я, вывернув шею, смотрел назад, на пса. Он поднял морду к небу и попытался завыть. Но горло его не послушалось, вместо воя я услышал что-то похожее на хрипение. Он, всё так же дрожа, сделал несколько шагов к хозяину, лизнул кровь, вытекавшую из-под хозяйской головы, и лёг рядом, положив голову хозяину на плечо. Растерявшийся гаишник, разводя руками, что-то говорил людям в белых халатах. Те, наверное, участливо качали головами.

Фотография взята отсюда и никакого отношения к истории не имеет

И вот, наконец, удалось. Заведённый ребёнок сучил ручонками и ножками, гукал, икал и, судя по всему, через несколько лет собирался жениться и в школу.

- Классно сделано! – восторгался дядечка.

Он до вечера забавлялся с ребёнком, трогал указательным пальцем его нежные ладошки, заглядывал в ясные глазки, гукал несмышлёнышу в ответ. Особое удовольствие – тпренькнуть губами в мягкий животик младенца, услышать, как он хохочет беззумно-безубым ртом, почувствовать, как никчёмные пальцы-соломинки ухватываются за твою, дядечка, поредевшую причёску.

Только к полуночи дядечка, наконец, утомился. Он несколько раз ткнул ребёнка в кнопку на животе. Ребёнок продолжал гукать.

Тогда дядечка перестал лениться и перерыл всю комнату в поисках мануала. Нашёл. Следуя инструкциям пухлого тома, дядечка повернул ребёнку головку. Сначала по часовой на 50 градусов, потом – против часовой. Уже на 120. Ребёнок выключился. Дядечка, умиротворённый, уснул.

Но наутро включить ребёнка не получилось. И на следующий день – тоже.

- Ну, ну, ну, – рыдал дядечка, поворачивая дитячью головку в разные стороны.

- Ну, давай, заводись. Я же опять хочу завести тебя, ребёнок, – кричал дядечка, нажимая кнопку на дитячьем животе.

- Ни хера делать не умеют, – бурчал дядечка в среду, выбрасывая сломанного ребёнка в мусоропровод.

P.S. И ещё про одного дядечку

Лет восемь мне было. Около подъезда лежал щенок и скулил. По всему было видно: не жилец. Шкурка облезла и весь он какой-то мокрый. Скулит то протяжно, то навзрыд. И совсем не поднимается. Мы с дворовым дружком-ровесником решили щенку помочь. Ну, помочь свести счёты с этой блядской жизнью.
Мы абсолютно искренне захотели, чтобы ему стало лучше, чтобы он уже отмучался.

Взяли щенка на руки. Он жалобно тявкнул, примолк, пошевелил ноздрями, посмотрел на нас с какой-то надеждой. Через пару секунд заскулил снова. Мы занесли его в какой-то закуток. Положили на горло длинную палку. Я встал на один конец палки, дружок – на другой. Стоим. Щенок визжит и смотрит на нас мокрыми, как его шкурка, глазами. Мы начали прыгать.

Не помогло. Милосердное убийство никак не получалось. При каждом нашем прыжке он дико взвизгивал, но не делал никаких движений, не мог. И умереть тоже не мог. То ли мы были слишком лёгкими, то ли… Я не знаю. В какой-то момент я поймал себя на том, что взвизгиваю вместе с ним, что плачу вместе с ним, что сам хочу сдохнуть. Я схватил камень, случившийся неподалёку, и изо всей силы швырнул ему в голову. Очень тяжёлый большой камень, он накрыл щенка полностью. Я не знаю, как поднял этот кусок бетона. Против физики поднял. И только увидел, как из-под камня брызнула кровь. А ещё… А ещё я услышал сдавленное всхлипывание. Щенок был жив.
Дико заорав, мы вдвоём сбежали с места преступления.

Тридцать лет прошло, я мало что помню из детства. А это помню. И стараюсь никогда не говорить «Я его убью когда-нибудь!». А если вырвется вдруг, то сразу перед глазами возникает камень. Из-под него течёт кровь. И кто-то всхлипывает. Кажется, это я.

Скачок в сторону: пошлина и пошлость – слова однокоренные?

У окошка – бабуля. Вполне себе бодрая. Рядом с ней – ещё более бодрый внучок, суёт своё сопливое мурло в то же окошко и дребезжит:
- Ба, ну чо так долго?! Ба, ну пойдём уже! Ба, ещё три минуты и я уйду один. Ба, ну сколько ж можно…
Ну, и в таком духе.

Народ дуреет. Бабуля стесняется, но не знает, что делать. Беспомощно оглядывается по сторонам. Наши глаза встречаются и мы понимаем друг друга.

Я подхожу сзади, дожидаюсь момента, когда гнидёныш опять поднимает над подоконничком свою белобрысую головёнку. Бью ногой точно в затылок. Хрипа нет, не успел возникнуть. Головёнка опадает назад, под прямым углом. Подоконничек обильно смочен кровью.

- Это он язык себе прикусил, – догадывается очередь.

- Ничего, ничего, я сейчас в три секунды уберу… – бормочет бабуля, доставая из сумочки старый застиранный надушенный платок.

- Молодой человек, вы бы без очереди обслужились, что ли? – довольно урчит хвост.

А девушка в окошке улыбается благодарно, незаметно отряхивая блузку. Ишь ты, и до неё немножко долетело… В следующий раз буду аккуратней.

Голос за кадром. В этом году я – замечательный беглец. От жутких январских морозов сумел скрыться на берегу Индийского океана. От изнуряющей июльской жары – в прохладных объятиях озноба и лихорадки. Пока Масяня, Рашидовна и Амадей изнывали в пекле, я в метре от них трясся всем телом под толстым зимним одеялом, зуб не попадал на зуб, тело покрывалось ледяным потом, а в голове рождались бредовые сны, помесь «Игры в бисер», «Правил дорожного движения» и геополитической ситуации в восточнославянском мире.

Это – необъяснимо и незабываемо. Но тяжело. Примерно на третий день настал момент, когда мне захотелось с лихорадкой расстаться. Но как? Пришлось позвать на помощь докторов, несмотря на моё патологическое недоверие к последним. Они достаточно быстро оценили ситуацию и сообщили, что лихорадку привела с собой Пневмония, а с этой подругой рвут отношения исключительно в больнице. Показали мне её фотографию в виде моего собственного видоизменённого лёгкого. Не понял, но поверил. Поехали.

Приёмное отделение. Очень правильно, что во всех больших больницах приёмное отделение – одно на всех. Суетность бытия становится ясна сразу же по преступании порога.
Вот повезли сложенного пополам синекожего, с резиновой дубинкой во рту. Не как при минете, а поперёк. Ещё у него какой-то оранжевый ящик на том месте, где должны быть яйца. Когда синий начинает рычать, резиновую дубинку тихонько поворачивают, поскрипывают зубы и на глазах появляются слёзы умиления. Очевидно, что мозг синего отключен много лет назад. Возможно, он давно привык к периодическим появлениям дубинки во рту, ящика на месте яиц и каталки под жопой.

Вот Местная Мадонна. Как ещё назвать натуру с сиськой наголо? Ну и что, что у сморщенной зеленоватой сиськи нет и не предвидится младенцев? Ну и что, что волосы на голове почти закончились, остались большей частью вокруг полопавшихся синих губ и на слюнявом подбородке? Вопрос-то ведь не в этом. Вопрос в том, зачем её сюда привезли, зачем засунули в нос трубку и качают кислород? Неужели, чтобы провести ряд пластических операций? Верится с трудом. Ну, хоть отмоют маркизу ангелов, подремонтируют чуть-чуть, дадут фингалам позеленеть, потом пожелтеть, да и выпустят восвояси.

Вот человек кричит, просит жить. Дурачок. Не жил бы сейчас, лежал бы спокойно и счастливо. Нет ведь, распизделся: «жить хочу!». А на хрена тогда в пьяном угаре в щиток лез? Где тебе доктора новую руку на место сгоревшей найдут? Деятель…

Ну да ладно. Главная задача приёмного отделения показать тебе: смотри, дурында, сюда народ реально кончаться приезжает. Ты со своей Пневмонией разведёшься в три дня, это не проблема. Так появляется позитив.

Пульмонология. Позитив было вовсе пропадает, когда попадаешь в своё отделение и первым взглядом выхватываешь внутренности четырёхместной палаты, унюхиваешь её июльские ароматы, слышишь разговоры «про Путина» внутри. «Пиздец!» – думаешь ты.

Но тут возвращается позитив и передаёт тебе ключ от одиночки. С отдельной туалетной комнатой: душ, умывальник, ватерклозет. С креслом и двумя стульями для посетителей. С холодильником и электрическим чайником. И даже с телевизором. Всё довольно убого, конечно же, как в заштатненьком мотеле. Но это такой супер по сравнению с четырёхместкой!

Прим. От телевизора, к счастью, украден пульт. Так что телевизор включается исключительно ко времени новостей для прослушивания признаний Зидана, по наступлении рекламной паузы выключается.

Масяня напихивает холодильник разнообразной снедью и напитками и оставляет меня на разборки с Пневмонией.

Методику лечения врачи объясняют доходчиво:

Ягодицы пациента делятся условными перпендикулярными линиями на четыре квадранта каждая. В верхний внешний квадрант каждой ягодицы нужно доставить такое количество уколов, чтобы пустого места не осталось. Пока идёт эта непростая основная работа, дополнительно из пациента вынимаются излишки мочи и крови. Взамен в организм поставляются таблетки и капельницы, как весомая добавка к ягодичным наполнителям.

В мою палату заходят фемины разного возраста, телосложения и вероисповедания. Одним я протягиваю задницу, они играют ею в дартс. У других я ем с рук белые колёсики, содержимое которых мне неведомо. Иногда мне говорят, что вот сейчас нужно скушать шесть этих таблеточек, а остальные шесть – это уже утром, сразу после уколов, капельницы и анализа крови из вены, но только до еды и анализа крови из пальца. Фемины невероятны в своём избытке и разнообразии.

Сцена. Одна фемина, войдя со шприцем наперевес, предупреждает:
- Сейчас будет очень больно! Это самый болючий укол из тех, что вам делали.
«Хуясе!» – подумалось нервно. Предыдущие инъекции тоже не подарками были. Но ладно, лежу, приготовился, жду.
- Вот теперь всё, держите ватку. Можете расслабиться.
- Так вы меня разыграли! – понимающе подмигиваю я. – Совсем ведь не больно, я ровным счётом ничего не почувствовал!
- Да? – вдруг всхлипывает молоденькая фемина. – Нет, я вас не разыгрывала… Он должен быть самым болючим. – Выбегает.

Минут через двадцать приходит другая и, не говоря ни слова, вдругорядь дырявит мне жопу. Справедливость торжествует: речь ко мне возвращается через час, возможность двигаться – через два. Верхний внешний квадрант правой ягодицы отказывается принимать ещё что бы то ни было в течение ближайших двенадцати часов.

Заметки на полях. Вообще говоря, этой ситуацией вполне могли воспользоваться мои многочисленные недруги, подонки и негодяи. Но видно, коротки у них ручонки…

Голос за кадром. В результате двух суток такой бурной деятельности «Игра в бисер» и лихорадка меня покидают. Однако врачи уверяют, что Пневмония не ушла, она затаилась и по-прежнему партизанит внутри. Что ж, пока можно ознакомиться с окружающим бытом, пофилософствовать.

Курилка. Удивило наличие курилки в пульмонологическом отделении. Курилка есть, ограничений нет. Но чуть подумал и удивляться перестал. Действительно, кому в этой жизни курить запретить можно? Смысла нет усилия прилагать.

Новые больницы. В предыдущий раз я лежал в больнице в другой стране. В СССР. За прошедшие годы очень многое изменилось. Например, куда исчезло целое направление искусства под названием «плетение из капельниц»? Весьма странно.

Капельницы абсолютно запросто выбрасываются десятками и сотнями, никто их не подбирает. А вспомните, лет двадцать назад, а? Как ходили за медсёстрами и клянчили. Каких плели чертей и рыбок, выклянчив! Как изукрашивали их раствором бриллиантового зелёного и перманганата калия! А какие у мастеров выходили мантикоры и василиски, девственницы, выгуливающие своих единорогов, исхиаподы и блегмы!

Где вы теперь, былые мастера? Неужто это не вы надсадно кашляете и хрипите за стенкой, харкая мокротой в подставленную миску? Что ж вам не творится, Дедалы вы мои, Кулибины? И я, как на грех, тогда, двадцать лет тому, не захотел перенять секреты вашего мастерства. Вот и пропало всё. И не вернуть.

Буфет появляется трижды в день в виде тётки с тележкой. Тётка и тележка имеют нездоровый вид и амбре.

Старушка сипит слащаво из своей палаты:
- А что у нас сегодня за вкусная кашка?
- А у нас сегодня вермишелька молочная, – в тон ей сюсюкает тётка-буфетчица.
- Да? – переспрашивает упавшим голосом старушка. – А что ещё есть?
- А ещё есть чай! – гордо добавляет буфетчица и бросает покровительственно в мою сторону: – Вы зря, молодой человек, отказываетесь от горячей здоровой пищи. Нескоро выздоровеете.

Я промолчал, не решившись рассказать о принесённом Масяней и поглощённом мной горячем жирном рассольнике вкупе с картофельным пюре и доброй отбивной, украшенной листом салата и грубо порезанным помидором. К черту подробности, меня и так здесь недопонимают в связи с ключом от «одиночки» в руках.

Минус один. Самое тягостное впечатление – труп, провалявшийся на каталке рядом с курилкой несколько часов. Был он никому не нужен, выставил белые-белые ноги с загнутыми ногтями, накрылся с головой и лежал тихонечко, никого не трогая. «Так откуда взялась печаль?» (с).

Окончательный диагноз. В итоге выяснилось, что никакая у меня не Пневмония, а вовсе даже дружище Миокардит. Теперь я знаю, где у меня сердце. Больницу покинул ногами назад, теперь велят посещать ревматологов, мало курить и плевать на всё, не нервничать. Угу, договорились.

Один дядечка очень любил свою работу. И на работе его очень любили и уважали. Дядечка пытался всеми силами соответствовать и потому на работе очень уставал. Приходя домой, он выкушивал миску борща и стакан водочки, кратко, но убедительно бил свою жену и укладывался спать.

Жена этого дядечки работу свою совсем не любила. Но вот ведь интересное дело: она предпочитала находиться на заводе, а не дома. И за такие предпочтения её на работе ценили. Недавно ей секретарь профкома даже грамоту почётную выдал за своей личной подписью и заводской печатью.

Именно такие семьи укрепляют благосостояние нашей державы. А все эти менеджменты и макроэкономики - они от лукавого.

II

Один дядечка всегда хотел жениться. И имел к этому все необходимые предпосылки. Ну, и женился, соответственно. Неоднократно.

Почему неоднократно? Да потому что не успеет он жениться, как снова хочется. Вот такая вот грустная история.

III

Один дядечка всё время грыз яблоки. Почему? Да просто были у дядечки огромные запасы яблок, а вот определённых занятий не было. Ничего ему и не оставалось, как брать очередное яблоко, натирать рукавом до блестящего скрипа и в три-четрые хруста скушивать целиком, не оставляя всякой чепухи в виде семечек-хвостиков-огрызков. Скушает и за следующим тянется.

А как-то раз не заладилось. Он яблочко натёр и зубами к нему потянулся. А яблоко в ответ свои челюсти ощерило и давай клацать, а потом уж и чавкать.

«Вот ведь bledina!» – успел подумать дядечка прежде чем прохладная мгла поглотила его, не оставив снаружи ни семени, ни хвостика.

P.S. Фотография дядечки цельноспизжена с этой страницы.
Автор! Искренне прошу сорькнуть меня за умыкательство.
Готов искупить. Скажи только, как?

Народ безмолвствует, народ любит епископов. Жанны ему неведомы, а епископы – так близко!.. Один святоша даже похлопал народ по плечику, народ заплакал, руки святоше целуя.

У Жанны слёз не было… Их выжгли. Не огнём – ненавистью страстною.

Король был тут же, у фонтана. Курил довольно нервно, поглядывая на часы: скорей бы покончить с этим. Не потому, что мерзко, а – так надо! Жанна с любовью и гордостью смотрела на короля, особенно – на его корону, которую когда-то собственноручно водрузила ему на голову, сама собою поражённая.
Королю стало дурно: его стошнило в фонтанную чистость, епископы зашевелили губами быстрее. Но их труд тоже тяжек: всех святых не упомнишь, коим за упокой души Жанниной помолиться нужно.

И она молится. Тем же святым, а паче – Богородице Пресвятой:
- Дева Мария, грешна я, недевственна, Божие люди меня изнасиловали. Только ты выслушай просьбу последнюю, не за себя я буду просить. Я попрошу, чтобы пресветлый король волей твоею был бы помилован и не блевал в фонтан при народе – это потрясает устои его властности.
- Ну, и народу есть чего попросить, Дева Мария, пусть он не стесняется. Выполни просьбы его, поспоспешествуй, в память о деве, как ведьма, сжигаемой».

Плакала Мария, молитву услышав сквозь вой народных молений: «Санта Мария, сожжём эту сучку. Санта Мария, давай поскорее!»
Услышав последний епископовый «Амэн», сорвались с цепи народные массы, закопошилась толпа муравьиная: будет сегодня зрелище дивное. Всю древесину собрали до щепки. Мало? Многие деньги бросали бумажные.
- Дайте огня, огня поскорее! Неужели ни у кого нет факела? Неужели кто-то хочет, чтобы Жанна выжила?

«Кто мне враг?» – спрашивает народ. Находит Кого-то и разрывает его в клочья. Кажется, Кто-то не кричал вместе со всеми.
Наконец-то высекли искру, языком жёлтым пламя лизнуло ноги Жаннины, а толпа смотрела заворожённая: «Вот сучка, не кается…»
- Будь проклята! Ведьма! Проказа! Шлюха!
Изо рта слюна текла пенная, закатывали глаза:
- Зачем спасала нас, смиренная?
Среди своих причитаний вопль её не услышали. Услышав, не поняли: «Зачем это бляди крест вдруг понадобился?»

Вдруг – всё. Обволокло дымом, лёгкие взорвало удушьем. Глаза вытекли от пламени, пустые глазницы глядят равнодушно.
Епископы кинулись сворою жадной – прах растирать между пальцев, принюхиваться, пересыпать горстями с ладони на ладонь. Шевелили губами: хотелось чихнуть, но момент был слишком торжественный.

Король и архиепископ, поддерживаемые со всех сторон народом, подняли очи горе, пали на колени и вознесли молитву только что причисленной к лику святых Жанне, Орлеанской Девственнице.

Потом пили. Много. Потому что Умелый опьянел и спросил утвердительно и неестественно громко: «В нашем Городе теперь всех шлюх будут в святые записывать?» Король вытер глаза и отвернулся к окну, часто моргая. На площади строили королевскую плаху.

I know that you believe
you understand
what you think I said,
but I am not sure
you realize that
what you heard
is not what I meant.*

Опять щёлкнул замок. Теперь уже моей квартиры. На площадку вышел, широко раскинув передние лапы, Амадей:
- Surprise!
Втянул носом дым вместе с песней, хорошенько взвесил и сказал:
- Пять.
- Чего пять?
- КГ. – заявил Амадей.
Помолчал и добавил нехотя:
- АМ. Домой пойдёшь?
И удалился, напевая мне под нос:

Я знаю, что вы полагаете,
что вы понимаете то,
что, по вашему мнению, я сказал,
но я не уверен, что вы осознаёте,
что то, что вы услышали, -
это вовсе не то, что я имел в виду.*

* Прим.
Музыка е_куцкая, антинародная.
Слова Умберто Эко.

Вечером идёшь с работы, мозг дымится и плавится. А на улице – вечер перед весной и хочется мозгоплазму как-то охладить. А тут как раз, откуда ни возьмись, магазинчик, а в нём пиво. Мозготушитель – что надо. И берёшь баночку, и медленно бредёшь, сглатывая.

И устаканивается мозг, и обретается ясность мышления. И приходит понимание, кто виноват. Как правило – босс. Но и подчинённые – не реже. А ещё через километр становится ясно, что делать.
И берёшь вторую баночку, и ведёшь верного пса на прогулку. А уже ведь совсем стемнело. И обернувшись по сторонам, убеждаешься, что вокруг нет никого.

Тогда рассаживаешь перед собой всех боссов, какие ни на есть. Прямо на заснеженном школьном дворе. Смотришь им в глаза пристально, и начинаешь терпеливо объяснять.

С первого раза не совсем получается. Не беда – они терпеливо ждут, пока ты возратишься от неудачного тезиса к отправной точке и выскажешь мысль филигранно и отточено. Особо удачные обороты можно повторить неоднократно.

И очень быстро в их глазах начинают проявляться противоречивые эмоции. Тут тебе и понимание (светятся глаза): «Как же мы сами не додумались?!». Тут тебе и смущение (отводятся взгляды): «Что ж мы тебе всё это время по рукам стучали?!». И в конце-концов – вердикт: «Бери уже всё в свои руки, потому что никто кроме тебя всё равно эти конюшни Авгиевы не расчистит.»

Вот и чудно. Уже дома, в обязательном порядке (под третью баночку пивка) вердикт боссов подвергается твоей неоднократной редактуре и в конечном варианте звучит как переписанные наново десять заповедей.

И вот, несколько утомлённый четвёртой баночкой, ты вспоминаешь, что утро вечера мудренее и говоришь в мыслях своих: «Завтра такой разговорчик и провернём. На свежую голову получится такой разговорчик ещё более правильным. Ведь утро же вечера мудренее!». И ложишься баюшки, предварительно искурив на тёмной кухне положенные три сигареты под пятую баночку, снисходительно подмигивая боссам, сидящим тут же, неподалеку.

Наступает утро и свежесть мозга. И что? Приходишь на работу, получаешь привычных пиздюлей и абсолютно ничего не можешь возразить. Ни словечка. Ни пол-словечка. Вчерашние аргументы, вердикты и стратегия действий отчего-то кажутся смехотворными и непонятными. Вечерняя мудрость куда-то делась и вернётся вновь опять таки вечером.

И что вы назваете «мудренее», друзья мои?

Зато теперь голове изнутри комфортно.